fbpx

Феминизм

«Феминизм – это радикальное утверждение, что женщины являются людьми». – Marie Shear

Соборы vs люди

15 апреля произошел пожар в соборе Нотр-Дам де Пари. Это событие стало невероятно резонансным, много было постов про то, что это ужас и кошмар. Я очень люблю архитектуру вообще и готическую в частности, и собор мне жалко. Но самое ужасное для меня в этом событии и в рекации на него – то что она чудовищно непропорциональна.

⁣Когда иранскую правозащитницу Насрин Сотуде приговорили к 148 ударам бичом (фактически, мучительная смертная казнь) – об этом писали только феминистические и правозащитные паблики. ⁣
⁣⁣⁣⁣
Когда у Юли Савиновских отняли приемных детей из-за операции по удалению груди – об этом вообще написали, кажется, только “Такие дела”. ⁣
⁣⁣
⁣ИГИЛ разбомбил Пальмиру? Сотни постов в ленте. ИГИЛ отрубил голову археологу и ученому с мировым именем Халеду Асааду? Два поста.⁣
⁣⁣
⁣Вся лента у меня в горящем Нотр-Даме. В каждом СМИ Нотр-Дам. ⁣
⁣⁣
⁣Сенцов сидит в тюрьме, Ильдара Дадина пытали, Юрия Дмитриева судят по высосанному из пальца обвинению, в Украине за последний год неслыханное число преступлений на почве ненависти по отношению к ромам, в Крыму аресты крымских татар по надуманным обвинениям, одного из подозреваемых в убийстве Катерины Гандзюк восстановили в должности – обо всем этом пишут только активисты и профильные СМИ.⁣

Я не хочу сказать, что плохо любить архитектуру. Нормально грустить по собору, и более того – каждому человеку в отдельности нормально выбирать свои ценности, и в них может не быть Сенцова или там Насрин Сотуде, и само по себе это ничем не плохо, и даже хорошо – потому что невозможно интересоваться всем, и классно, когда разные темы двигают разные люди. Но все вместе мы складываемся в общество, в котором пытки и убийства вызывают куда меньший резонанс, чем пожар в соборе. И меня это приводит в ярость.

ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Поделиться:

Манифест радикальной феминистки

Я – радикальная феминистка.

В русскоязычном пространстве существует оппозиция между интерсекциональным и радикальным феминизмом, при этом подразумевается, что интерсек – это такие продвинутые цивилизованные феминистки, которые читают лекции и переводят статьи, а радфем – это сумасшедшие, которые жгут лифчики и ненавидят мужчин.

Я долго поддерживала эту оппозицию, и на насмешливое “радфем?” отвечала “нет, что вы, я интерсек” и мило улыбалась.

На самом деле я чертовски зла из-за того, что происходит с женщинами. И я не хочу больше прятать свою злость и делать вид, что все проблемы можно решить путем цивилизованного диалога, а я пророчица его.
Потому что это не так.
Я – радикальная феминистка.

Радикальный феминизм основывается на тезисе о том, что корни угнетения женщин лежат в патриархате как системе отношений между гендерами, а правовые и классовые проблемы являются следствием, а не причиной патриахата.
Я – радикальная феминистка.

Радикальные феминистки считают, что патриархат должен быть уничтожен путем разрушения существующих патриархальных социальных норм и институтов.
Я – радикальная феминистка.

Радикальный феминизм предполагает, что теории и идеологии недостаточно, и что чтобы изменить мир, нужны целенаправленные действия, включая политические.
Я – радикальная феминистка.

Для многих людей “радикальный феминизм” и “трансэксклюзивный феминизм” – синонимы. Однако второе никак не следует из первого, и если Андреа Дворкин и Кэтрин МакКиннон были трансинклюзивными радфем, то все остальные тем более могут. То, что TERF пытаются монополизировать радикальный феминизм и сделать вид, что трансфобия и радфем это синонимы, весьма гнусно, и я думаю пора им напомнить, что радикальный феминизм им не принадлежит, а трансфобия не является его неотъемлемой чертой.

Я считаю, что биологический эссенциализм, который лежит в основе взглядов TERF сам по себе является продуктом патриархата.
Я за равные права и возможности для транс*людей.
Я – радикальная феминистка.

Я признаю существование других систем угнетения по признаку этноса, ориентации, образования и др., и не считаю, что феминизм может решить проблемы всех угнетенных групп. Я признаю и разделяю интерсекциональный подход как инструмент аналитики и описания систем угнетения в социуме, и стараюсь рефлексировать собственные привилегии. Активист_ки, которые занимаются борьбой с любыми системами угнетения, всегда могут рассчитывать на мою поддержку и сотрудничество. Я отказываюсь считать, что интерсекциональный подход противоречит радикальному феминизму, потому что я больше не вижу никаких оснований для этой оппозиции.
Я – радикальная феминистка.

Я чертовски зла, и я хочу вести цивилизованный диалог, и читать лекции, и переводить статьи, и выходить на акции, и сражаться против патриархата всеми доступными мне средствами. И если однажды я пойму, что коктейль молотова решает мои задачи лучше, чем этот блог – я возьму в руки коктейль молотова.

Я – радикальная феминистка.

Поделиться:

Могут ли женщины быть насильницами?

Привет! Спасибо за просветительскую работу, которую ты делаешь. Случалось ли тебе быть со стороны человека, совершающего насильственные действия сексуального характера? Как ты считаешь, можно ли говорить о насилии со стороны женщин по отношению к мужчинам? (Я женщина и у меня был такой опыт)

Да, случалось. Я неоднократно прикасалась или лезла целоваться без согласия; очень долго я вообще не представляла, что можно как-то иначе проявлять свой интерес. Не помню, чтобы у меня был именно секс с кем-т без согласия с его/ее стороны, но это не значит, что его точно не было. Вообще мне кажется, что живя в культуре изнасилования говорить “я никогда не совершал_а действий сексуального характера без согласия” примерно так же наивно как “я никого не угнетаю“.

(кому-то наверное на этом захочется спросить, чем же я тогда отличаюсь от насильников, которых я так резко критикую – тем, что я осознаю свою неправоту, признаю, что я это делала, и готова извиниться и постараться исправить последствия, если окажется, что кто-то пострадал от моих действий)

Можем ли мы говорить о насилии со стороны женщин по отношению к мужчинам? Смотря что под этим подразумевать. О систематическом гендерно-обусловленном насилии женщин над мужчинами говорить не приходится, т.к. статистика тут весьма однозначная – в подавляющем большинстве случаев мужины насилуют женщин, а не наоборот, а в случае, когда мужчина – жертва сексуального насилия, чаще всего это насилие искходит от другого мужчины (см. подробную статистику на rainn.org).

Но это совершенно не значит, что мужчина не может быть жертвой насилия, или что женщина не может изнасиловать мужчину, хотя многие так думают. Более того, я считаю, что идея что мужчину “невозможно” изнасиловать, чудовищно вредная, потому что она игнорирует любой секс кроме пенисовагинального и утверждает, что физиологическое возбуждение может являться критерием согласия, а это не так.

Во-первых, у мужчин, так же, как у женщин, встречается нонконкордантость – явление несовпадения сексуального желания и физиологического возбуждения. Грубо говоря, наличие эрекции не означает, что мужчина хочет заниматься сексом (так же, как и ее отсуствие не означает обратного).
Во-вторых, при некоторой изобретательности эрекцию можно вызвать чисто механически.
В-третьих, сексуальное насилие не ограничивается пенисовагинальным сексом – трогать чей-то член без согласия так же гнусно, как засовывать кому-то пальцы во влагалище.

Не говоря уже о том, что у некоторых женщин есть член, а у некоторых мужчин – вагина.

Словом, я считаю, что нужно разделять обсуждения культуры согласия и обсуждения проблемы гендерно-обусловленного насилия. Принципы согласия важны и обязательны для всех и каждого, независимо от пола, гендера и формы гениталий, и категорически неправильно распространять эти принципы только на женщин. При этом у нас есть системная проблема с гендерно-обусловленным сексуальным насилием мужчин над женщинами – из этого следует, что нужно особенное внимание уделять переубеждению мужчин и особенное внимание – защите женщин, но из этого никак не следует, что мужчин можно трахать без консента.

Поделиться:

Зачем феминитивы?

Можете посоветовать максимально дельную статью, которая объяснит, зачем нужны феминитивы?

А зачем нужны слова “дауншифтер”, “криптовалюта”, “челлендж” и “лайфхак”?
Я не специалистка в лингвистике, но насколько я представляю себе процесс эволюции языковых норм, новые слова и выражения появляются скорее “почему”, чем “зачем” – потому что появляются новые явления и смысла, которые нуждаются в обозначении.

С этой точки зрения увеличение количества и частоты употребления феминитивов в русском языке (а сами по себе феминитивы явление совершенно не новое) – это совершенно естественное следствие процессов происходящих в обществе, а именно борьбы женщин за свои права. Женщины хотят быть видимыми, хотят иметь равные права и возможности – и получать признание своего труда. Феминитивы это выражение этих желаний средствами языка, так же, как отказ от каблуков и утягивающей одежды – это выражение стремления к свободе средствами моды.

Если попробовать все-таки ответить на вопрос “зачем”, то есть несколько ответов:

  • Чтобы повысить видимость женщин (подробнее об этом хорошо написано тут) – когда я стала использовать феминитивы, я была шокирована тем, насколько чаще я прибегаю к услугам женщин, чем к услугам мужчин.
  • Потому что это важно для многих женщин. Некоторым Оксанам нравится, когда их называют Ксюшами, а другие это ненавидят. Некоторые Дмитрии просят называть их Димами, а другие – Митями. Точно так же некоторым людям нравится когда о них говорят в мужском роде, некоторым – когда в женском, а некоторым – когда в среднем. И это так же нормально, как предпочитать определенную форму имени. Или вот мне нравятся феминитивы, поэтому я говорю про себя “я прожект-менеджерка”. А кому-то комфортноее говорить “я прожект-менеджер”. Так почему не называть человека так, как ему нравится?
  • Потому что это своего рода шиболлет, и употребляя феминитивы, вы сигнализируете женщинам,что вы на их стороне.
Поделиться:

Почему проституция – не “такая же работа”?

«Здравствуйте! Так получилось, что я росла в патриархальной семье, и, к сожалению, не могу до конца избавиться от сексизма в моей голове. Я хочу сменить своё мнение по поводу проституции, мне упорно кажется, что это такая же работа. Есть ли какие-то четкие аргументы, доказывающие обратное?»

***

Чтобы разобраться, почему проституция – это не “такая же” работа, для начала нужно поговорить про работу вообще.

Сама по себе идея того, что наемные работники – это не рабы и не вещи, а живые люди, по историческим меркам сравнительно новая – крепостное право в Российской империи официально отменили в 1861 году, а как практика оно исчезло, пожалуй, только когда людей перестали насильно сгонять в колхозы.

Поэтому для начала давайте условимся, что в рамках разговора о проституции критериями нормальной работой мы считаем, как минимум, следующие:

1) Профессия не стигматизирована, т.е. люди соответствующей профессии не подвергаются дискриминации только на основании принадлежности к профессии;
2) С работы можно уволиться в любой момент по собственному желанию;
3) Работа не приводит к непоправимым последствиям для здоровья;
4) Работа дает возможности для развития и карьерного роста;
5) Работа не нарушает базовые права человека, в частности, статьи 3, 4 и 5.

Довольно очевидно, что идея легализации проституции выходит из попыток решить хотя бы несколько из перечисленных проблем. Но, к сожалению, не похоже, чтобы легализация могла помочь с пунктами 3, 4 и 5 – исследования показывают, что даже в странах где проституация легализована, она остается крайне низкооплачиваемой, очень высокорисковой работой, в которую идут, в основном, люди, которым больше некуда пойти.

При этом, среди людей вовлеченных в проституцию самый высокий уровень посттравматического стрессового расстройства среди всех групп – разные источники дают от 40% до 70%. Для сравнения, среди ветеранов войн в Ираке и в Афганистане уровень ПТСР колеблется в районе 10-15%.

Можно возразить, что после не значит вследствие, и, возможно, дело в том, что люди у которых уже есть ПТСР, чаще оказываются вовлеченными в проституцию, чем люди, у которых его нет. Но даже если это так, людям с ПТСР нужна медицинская помощь (которую ветераны, в отличие от проституток, получают), а не работа, сопряженная со стигмой и повышенным риском насилия и суицида.

И главное – любой секс без искреннего желания участн_иц – это насилие. И в ситуации, когда за секс платятся деньги, и когда деньги – единственная мотивация соглашаться на этот секс (а для большинства людей занятых в проституции это так), такой секс – насилие. И это отвратительно.

Да, работа солдатом – это тоже насилие, и я точно так же не считаю это “нормальной работой”. Но это по крайней мере насилие ради того чтобы остановить большее насилие (в лучших случаях). А проституция это бессмысленное насилие ради насилия.

При этом я далека от мысли, что достаточно просто ввести шведскую модель и это решит все проблемы – не решит, точно так же, как отмена крепостного права не привела к немедленному уравниванию крепостных в правах. Проблема и в законах, и в обществе, работать нужно и с тем, и с другим.

Дополнительные материалы:

  1. Текст Татьяны Никоновой о том, почему легализация не решает проблем
  2. Текст Полины Забродской о проституции
  3. Перевод исследования об уровне смертности среди проституированных женщин
  4. Интервью с директоркой кризисного центра для женщин Натальей Ходыревой
  5. 10 мифов о “шведской модели”
  6. Принципы “шведской модели” (англ).
  7. Китти Сандерс о культурных предпосылках к секс-работе

За помощь в подбре ссылок спасибо ФБ-сообществу “феминистки”

Поделиться: